Станислав Александрович Притчин – кандидат исторических наук, заведующий сектором Центральной Азии Центра постсоветских исследований
117997, Москва, Профсоюзная ул., 23
Stanislav A. Pritchin – Cand. Sci. (History), Head of Sector of Central Asia Center Post-Soviet Studies
Profsoyuznaya St., 23, Moscow, 117997, Russia
Статья посвящена роли идентичности в формировании и обосновании многовекторной внешней политики стран Центральной Азии. Многовекторность является одной из ключевых особенностей внешнеполитического курса государств региона: она закреплена в официальных стратегиях и доктринальных документах, используется во внешнеполитическом планировании и проявляется в участии стран Центральной Азии в различных международных форматах сотрудничества. Вместе с тем анализ реальной структуры их внешних связей показывает, что в сферах политического диалога, безопасности, торговли, инвестиций и миграции главными партнёрами региона остаются Россия и Китай. Это создаёт разрыв между официально декларируемой многовекторностью и фактической иерархией внешнеполитических приоритетов.
Для объяснения этого разрыва в статье используется анализ дискурса идентичности. Автор исходит из того, что в странах Центральной Азии существует сложная многоуровневая система идентичностей, которая влияет на внешнеполитическое позиционирование государств и одновременно используется политическими элитами для обоснования многовекторного курса. Цель статьи — показать, в какой мере конструирование и актуализация разных типов идентичности могут служить инструментом продвижения внешнеполитических приоритетов.
В статье выделяются несколько уровней идентичности, значимых для стран Центральной Азии. Наиболее устойчивыми являются примордиальная, или первичная, идентичность, основанная на родственных, клановых, региональных и локальных связях, а также национальная идентичность, формируемая в процессе постсоветского нациестроительства. Существенное влияние на международное позиционирование стран региона оказывают исламская идентичность, значение которой возрастает, и постимперская, связанная с советским наследием, значение которой постепенно снижается. Кроме того, важную роль играют евразийская и тюркская панидентичности, продвигаемые соответственно через Евразийский экономический союз и Организацию тюркских государств, а также попытки формирования общей центральноазиатской идентичности.
Сделан вывод, что сложная и внутренне неоднородная идентитарная матрица одновременно поддерживает многовекторность и ограничивает возможности государства конструировать единую идентичность как основу устойчивого внешнеполитического вектора.
This article explores the role of identity in shaping and legitimizing the multivector foreign policies of the Central Asian states. Since gaining independence, Kazakhstan, Kyrgyzstan, Tajikistan, Turkmenistan, and Uzbekistan have consistently presented multi-vectorism as a core principle of their external action, embedding it in official doctrines, strategic documents, and diverse formats of international cooperation. Yet the actual structure of their political, security, trade, investment, and migration ties reveals the continued predominance of Russia and China as the region’s principal partners. This creates a gap between the declared pluralism of foreign policy and the real hierarchy of external relations.
The article uses the concept of identity to explain this discrepancy and assesses whether identity discourse can serve as an instrument for promoting and legitimizing a multi-vector foreign policy course. It argues that Central Asia’s identity landscape is highly complex and multilayered. It includes primordial forms of belonging rooted in family, clan, tribe, locality, and regional solidarities; national identity shaped by post-Soviet nation-building; Islamic identity, whose influence is growing but remains uneven across the region; post-imperial and post-Soviet identity linked to language, memory, and shared historical experience; and pan-identities, especially Eurasian and Turkic, promoted through regional integration projects.The article concludes that this multidimensional identity matrix both enables and constrains multi-vectorism. On the one hand, it provides political elites with symbolic resources for balancing among external partners and avoiding exclusive alignment with any single center of power. On the other hand, the coexistence of partially competing identities limits the state’s ability to construct one dominant identity as the foundation of a stable foreign policy vector. Identity discourse can therefore help justify and reproduce multi-vector foreign policy, but it cannot fully determine or consolidate it.
The authors declare that there are no conflicts of interest present.