Статья посвящена стратегической роли Арктики в обеспечении глобальной энергетической и транспортной безопасности. Арктика – важный для мировой экономики и энергетики регион, значение которого в перспективе будет только возрастать. В Арктике сосредоточены значительные запасы нефти и газа, а также проходит Северный морской путь (СМП) – более короткий транспортный коридор между Европой и Азией. Маршрут вдоль российского арктического побережья сокращает расстояние между европейскими и азиатскими портами на 30– 40% по сравнению с традиционным маршрутом через Суэцкий канал. В условиях геополитической нестабильности значение такого альтернативного коридора неизбежно увеличивается.

В работе рассмотрены три ключевых аспекта: конкурентные преимущества Северного морского пути перед южными маршрутами, данные об объёмах запасов природных ресурсов в Арктическом регионе, а также военно-стратегическое значение Арктики в современной геополитической обстановке.

На основе проведённого анализа сделан вывод, что перекрытие Ормузского пролива в 2026 г., ставшее наглядной иллюстрацией уязвимости традиционных торговых путей, фактически подтвердило правильность многолетней стратегии России по развитию арктического направления. Речь идёт как о масштабировании ресурсной базы и добычи, в том числе через проекты уровня «Восток Ойл», так и о формировании собственной инфраструктуры, включая развитие судостроительных мощностей, таких как верфь «Звезда». В совокупности это усиливает устойчивость экспортных потоков и снижает зависимость от узких мест мировой торговли.

Результаты исследования значимы для практической корректировки политики государств, нацеленных на предотвращение рисков торговой изоляции, особенно актуальных в период геополитической нестабильности.

Статья посвящена стратегической роли Арктики в обеспечении глобальной энергетической и транспортной безопасности. Арктика – важный для мировой экономики и энергетики регион, значение которого в перспективе будет только возрастать. В Арктике сосредоточены значительные запасы нефти и газа, а также проходит Северный морской путь (СМП) – более короткий транспортный коридор между Европой и Азией. Маршрут вдоль российского арктического побережья сокращает расстояние между европейскими и азиатскими портами на 30– 40% по сравнению с традиционным маршрутом через Суэцкий канал. В условиях геополитической нестабильности значение такого альтернативного коридора неизбежно увеличивается.

В работе рассмотрены три ключевых аспекта: конкурентные преимущества Северного морского пути перед южными маршрутами, данные об объёмах запасов природных ресурсов в Арктическом регионе, а также военно-стратегическое значение Арктики в современной геополитической обстановке.

На основе проведённого анализа сделан вывод, что перекрытие Ормузского пролива в 2026 г., ставшее наглядной иллюстрацией уязвимости традиционных торговых путей, фактически подтвердило правильность многолетней стратегии России по развитию арктического направления. Речь идёт как о масштабировании ресурсной базы и добычи, в том числе через проекты уровня «Восток Ойл», так и о формировании собственной инфраструктуры, включая развитие судостроительных мощностей, таких как верфь «Звезда». В совокупности это усиливает устойчивость экспортных потоков и снижает зависимость от узких мест мировой торговли.

Результаты исследования значимы для практической корректировки политики государств, нацеленных на предотвращение рисков торговой изоляции, особенно актуальных в период геополитической нестабильности.

Цель исследования — проанализировать социально ориентированные сценарии применения цифрового юаня (e-CNY) и оценить их значение для реализации государственной социально-экономической политики КНР в контексте развития цифровых валют центральных банков (CBDC). Актуальность темы определяется тем, что CBDC всё чаще рассматриваются не только как инструмент технологической модернизации денежного обращения, но и как средство повышения эффективности государственных выплат, расширения финансовой инклюзии и совершенствования механизмов кризисного реагирования. Методологическую основу исследования составили сравнительный анализ, кейс-анализ практик применения e-CNY, а также изучение нормативных документов и аналитических материалов, посвящённых развитию CBDC. Такой подход позволяет рассматривать цифровой юань не только как платёжную инновацию, но и как элемент цифровой инфраструктуры государственного управления.

В статье показано, что в китайской модели e-CNY выступает инструментом не только модернизации платёжной инфраструктуры, но и реализации отдельных направлений социальной и структурной политики. Особое внимание уделяется адресным трансфертам, программируемым бюджетным стимулам, механизмам финансовой инклюзии и использованию цифровой валюты в условиях чрезвычайных ситуаций. Рассматривается, как интеграция e-CNY с государственными цифровыми реестрами и платформами цифрового управления может повышать адресность выплат, снижать транзакционные издержки и ограничивать риски нецелевого расходования средств.

Сопоставление китайских практик с международным опытом внедрения CBDC позволяет выявить институциональные особенности китайского подхода. В статье рассматриваются альтернативные модели применения цифровых валют центральных банков, включая ваучерные, инклюзивные и кризисные механизмы цифровых выплат. Сделан вывод о том, что социально ориентированные сценарии применения e-CNY формируют специфическую модель использования CBDC, в которой технологические решения тесно связаны с задачами государственного управления, социальной поддержки и экономической стабилизации.

Статья посвящена реконструкции процесса формирования образа корейского императора Коджона в России сначала при его жизни, а затем – в оценках советской и российской историографии. Ранее исследователи рассматривали роль Коджона в российско-корейских отношениях лишь вскользь и преимущественно на основе непубличных донесений дипломатов. Оценки корейского монарха в общественном мнении России конца XIX – начала XX в., которые выражались в периодической печати и сочинениях путешественников и наблюдателей, анализируются впервые. Установлено, что ранние контакты Коджона с Россией оставались почти неизвестны в русском обществе до бегства монарха в русское посольство в 1896 г., после чего набор сведений о Коджоне и его дворе в отечественной печати неуклонно расширялся вплоть до русско-японской войны, гаагского инцидента и свержения Коджона японцами в 1907 г. Часть либеральной прессы осуждала Коджона как реакционного правителя, однако в целом в российской общественности преобладало сочувствие к трагической судьбе императора и его страны, высокие оценки образованности и личных качеств Коджона, его твёрдого многолетнего курса на союз с Россией для обеспечения независимости Кореи. Деятельность Коджона после 1907 г. по созданию на российском Дальнем Востоке очага партизанского движения корейцев, его планы переехать во Владивосток и сотрудничать с военной и гражданской администрацией России долгое время оставались неизвестными общественности, их размах и значение начали находить оценку только в трудах современных историков. Ввиду прямой связи Коджона с революционным корейским движением и событиями 1 марта 1919 г. советская историография не могла игнорировать его фигуру, но до 1950-х гг. предпочитала преуменьшать значение монархистов и династии Ли в корейском национально-освободительном движении. С 1960-х гг. по настоящее время историки в России раскрывают волевую роль Коджона глубже, хотя иногда критикуют проявления его слабости.

Статья посвящена обобщению и анализу процесса вынужденной миграции из Китая в российский Туркестан во второй половине XIX – начале ХХ вв., в том числе определению хронологии и типологии этой миграции. Исследование, представленное в статье, основано на анализе документов, выявленных в пяти архивах России, Казахстана и Узбекистана. Кроме методов исторической науки, в исследовании применена теория о выталкивающих и притягивающих факторах миграции. Обнаружено, что вынужденная миграция с территории Китая в российский Туркестан во второй половине XIX и начале ХХ вв. была масштабным явлением, сыгравшим значимую роль в международных отношениях. Первое появление беженцев из Китая в российском Туркестане в рассматриваемый период было отмечено в 1864 г. Исследование позволило установить, что общая численность беженцев за рассматриваемый период составила более 100 тыс. чел., и они включали в себя представителей большинства этнических и конфессиональных групп, проживавших в Синьцзяне. Волны миграции напрямую зависели от политических событий в Китае. Среди беженцев были представлены люди обоего пола, взрослые и дети. Мигранты включали представителей как оседлого, так и кочевого населения, как городских, так и сельских жителей. Среди них были и «коренные» подданные Китая, и ранее переселившиеся на китайские территории бывшие подданные Российской империи. Кроме стихийной, присутствовала управляемая вынужденная миграция. Притягивающие факторы для всех групп беженцев были схожими, а многие выталкивающие факторы — «обоюдно обусловленными» этими группами друг для друга. Подавляющее большинство беженцев из Китая осталось проживать на территории Российской империи. Возвратная эмиграция в основном затронула беженцев, которые изначально собирались остаться на территории России временно. В конце XIX в. важным фактором стал инструмент принуждения – реадмиссия беженцев, обусловленная выполнением Россией договорённостей с Китаем и изменением внутренней политики самой Российской империи.Статья посвящена обобщению и анализу процесса вынужденной миграции из Китая в российский Туркестан во второй половине XIX – начале ХХ вв., в том числе определению хронологии и типологии этой миграции. Исследование, представленное в статье, основано на анализе документов, выявленных в пяти архивах России, Казахстана и Узбекистана. Кроме методов исторической науки, в исследовании применена теория о выталкивающих и притягивающих факторах миграции. Обнаружено, что вынужденная миграция с территории Китая в российский Туркестан во второй половине XIX и начале ХХ вв. была масштабным явлением, сыгравшим значимую роль в международных отношениях. Первое появление беженцев из Китая в российском Туркестане в рассматриваемый период было отмечено в 1864 г. Исследование позволило установить, что общая численность беженцев за рассматриваемый период составила более 100 тыс. чел., и они включали в себя представителей большинства этнических и конфессиональных групп, проживавших в Синьцзяне. Волны миграции напрямую зависели от политических событий в Китае. Среди беженцев были представлены люди обоего пола, взрослые и дети. Мигранты включали представителей как оседлого, так и кочевого населения, как городских, так и сельских жителей. Среди них были и «коренные» подданные Китая, и ранее переселившиеся на китайские территории бывшие подданные Российской империи. Кроме стихийной, присутствовала управляемая вынужденная миграция. Притягивающие факторы для всех групп беженцев были схожими, а многие выталкивающие факторы — «обоюдно обусловленными» этими группами друг для друга. Подавляющее большинство беженцев из Китая осталось проживать на территории Российской империи. Возвратная эмиграция в основном затронула беженцев, которые изначально собирались остаться на территории России временно. В конце XIX в. важным фактором стал инструмент принуждения – реадмиссия беженцев, обусловленная выполнением Россией договорённостей с Китаем и изменением внутренней политики самой Российской империи.

Статья сконцентрирована на эволюции образов и смыслов ядерной тематики в западной карикатуре в начальный период Холодной войны (1945–1953 гг.). Несмотря на общий интерес гуманитарной науки к массовой культуре атомной эры, отечественные исследования этой темы в карикатуристике единичны. Данная работа восполняет этот пробел, показывая, как карикатуры отражали и конструировали ядерный дискурс, политизировали научное достижение и внедряли в общественное сознание определённые представления об атомной энергии, рисках нового оружия и логике международного противостояния. Особое внимание уделено инструментам трансформации и содержанию образа СССР. Методологическую основу исследования составили историческая имагология и конструктивистский подход. Источниковую базу обеспечили материалы газеты The New York Times, публиковавшей рисунки карикатуристов разных стран. Сплошная выборка из 418 номеров и применение контент-анализа к содержимому карикатур обеспечивают репрезентативность, сглаживают фактор субъективности и эмпирически подтверждают выводы. Обнаружено 209 карикатур на атомную тематику, выполненных 76 художниками из 66 изданий США, Канады, Европы и Австралии. Составлен иконографический словарь, отражающий основные темы ядерного дискурса в исследуемый период. Выявлено, что частота атомных карикатур и плотность передаваемых ими символов и смыслов возрастали в моменты системообразующих шоков зарождавшейся ядерной гонки (1945–1946, 1949, 1950 и 1953 гг.). Показано, что в визуальном языке западной сатирической графики доминировал военизированный и маскулинный образ новой атомной силы (бомбы). Ведущими смысловыми рамками ядерного дискурса были образы проблем и угроз. Прослежено, как надежды на атомный прогресс вытеснялись образами атомной экзистенциальной угрозы, происходила дихотомизация ядерного оружия на «хорошее» (западное) и «плохое» (советское), а основным смыслом атомных карикатур к концу исследуемого периода становилось ядерное противоборство между супердержавами (или шире – западной и советской системами). Исследование помогает понять истоки и механизмы формирования долговечных политических стереотипов, сохраняющих свою значимость для архитектуры международных отношений современности.

В период второго президентского срока Д. Трампа проявилось противоречие между политикой «America First» и ожидаемой ролью США как координатора санкционных усилий. Переход Вашингтона к более одностороннему курсу ставит под вопрос устойчивость сложившейся модели координации западных государств, в которой американское лидерство традиционно служило ориентиром для европейских партнёров. В статье анализируется динамика взаимодействия США и ЕС в сфере санкционной политики и её последствия для трансатлантических отношений. Теоретико-методологическую основу исследования составляет модель двухуровневой игры Р. Патнэма, дополненная концепциями стратегий «разделения» (wedging) и «связывания» (binding). Такое сочетание позволяет проследить связь между внутриполитическими факторами и межгосударственной коалиционной динамикой. Эмпирическую основу составляют три кейса санкционной политики 2025 г., исследованные методом отслеживания процессов. Результаты исследования свидетельствуют о снижении проактивной и координирующей роли США в трансатлантическом санкционном взаимодействии, о переносе части ответственности на европейских партнёров, а также о предпочтении Вашингтоном односторонних мер, которые усиливают неопределённость внутри коалиции и создают эффект разделения. Значимым фактором трансатлантической динамики становится идеологическая близость между европейскими евроскептическими силами и правящей республиканской элитой США. Одним из её проявлений выступает предоставление отдельным европейским государствам отсрочек и исключений из американских санкционных режимов. Попытки ЕС компенсировать дефицит американского лидерства преимущественно выражаются в призывах европейских политиков усилить самостоятельную роль Союза в санкционной политике. В тех случаях, когда действия Вашингтона соответствуют ожиданиям ЕС, европейские институты стремятся публично представить даже односторонние и предварительно не согласованные американские меры как проявление единства санкционной коалиции, тем самым ограничивая их потенциально дезинтегрирующий эффект. В перспективе выявленные тенденции указывают на формирование более фрагментарной и ситуативной модели трансатлантической санкционной координации. Делается вывод о том, что трансформация санкционной архитектуры отражает более широкую проблему пересмотра трансатлантических обязательств. 

Гибель Касема Сулеймани в январе 2020 г. означала для Ирана потерю архитектора его региональной военно-политической стратегии на Ближнем Востоке. Это произошло на фоне нарастающего экономического, дипломатического и военного давления на Тегеран. В статье анализируются причины, в силу которых Ирану стало труднее сохранять и расширять своё влияние в регионе после гибели Сулеймани. Теоретической основой исследования служит предложенное Г. и М. Спраутами различие между перцептивной и операционной средами. Первая связана с тем, как руководство государства воспринимает внешние угрозы и возможности, вторая – с реальной международной и региональной обстановкой, в которой принимаются и осуществляются внешнеполитические решения. Сулеймани рассматривается не как единственный создатель региональной стратегии Ирана, а как важнейшее связующее звено между политическим руководством страны, государственными и неформальными ресурсами и аффилиированными с Тегераном вооружёнными формированиями.

В статье прослеживается развитие региональной политики Ирана до назначения Сулеймани командующим силами «Кудс» и в период его руководства. Затем анализируются последствия его гибели на фоне американской политики «максимального давления», заключения Авраамовых соглашений, снижения общественной поддержки «Оси сопротивления» в Ираке и Ливане, усиления роли Китая и России на Ближнем Востоке, а также региональной эскалации после 7 октября 2023 г.
Исследование показывает, что основные ограничения региональной политики Ирана возникли ещё при жизни Сулеймани. Однако его личный авторитет, широкие связи в государственных структурах, доступ к ресурсам и опыт полевого командования позволяли Тегерану частично компенсировать внешнее давление, согласовывать действия союзных сил и поддерживать доверие партнёров к способности Ирана защищать их интересы. Его преемнику не удалось воспроизвести систему управления, во многом основанную на личных связях и авторитете Сулеймани. Это способствовало росту самостоятельности связанных с Ираном группировок и ослаблению контроля Тегерана над их действиями. После гибели Сулеймани Ирану стало сложнее удерживать политические позиции в Ираке, Сирии и Ливане, защищать ключевых союзников и использовать военное присутствие для достижения дипломатических целей. Таким образом, убийство Сулеймани не породило стратегические трудности Ирана, но усилило уже существовавшие уязвимости и ускорило переход Тегерана от наступательной стратегии «передовой обороны» к более осторожной политике деэскалации.